Алогритмы

***
Ты приснишься на роликовых коньках,
скажешь: не помни страх,
сам их наденешь, махнешь: летим!
Полечу на твоих руках.

Прилетим в самый легкий, из тишины,
лишь тополя видны,
с крышей из первого снега дом,
белый над ней дым.

Буду сидеть на заборе и
видеть, как ты говоришь: смотри,
в синее озеро я нырнул,
озера я внутри.

Тут же подернется тонким льдом
озеро, кувырком,
кубарем ринусь под воду — там
фильма начала ждем.


Вымок и высох туда билет,
бежевый полный свет,
ты обнимаешь меня: люблю,
я не боюсь, нет.

* * *
ОТлеТЕЛА душа
отдышалась
отрешилась от шлака и —
вширь
просияла на синем

отсель
несиницей в руках саркофага —

прошивающим Землю дождем
журавлем

обживается вечность

***

1.
Снега щепотка и ветра порыв.
Белый цветок из бумажного крепа.
Вздрогнешь, окно в ноябре приоткрыв.
Холод. Земля. Монохромное небо.
Чисто и ясно, куда ни взгляни.
Вот и остались с тобой мы одни.

2.
Вот и остались с тобой мы одни.
Не пророни «навсегда» ненароком,
об одиночестве – не пророни.
Это не выразить мерой и слогом.
Скрыта в беззвучии боль и тоска,
близость, которая слишком тонка.

3.
Близость, которая слишком тонка,
это – когда отдаляется кто-то,
машет откуда-то издалека
и пропадает за тем поворотом
времени или пространства, куда
многим уже не попасть никогда.

4.
Многим уже не попасть никогда
в прошлое. Разве что, в детство впадая.
Воспоминания – это среда
исчезновения смерти. В ней рая
больше, чем ада из слов и стыда.
Память и слёзы – живая вода.

5.
Память и слёзы – живая вода.
Словно берёшь в исчезающей речи
то, что спасает нас в жизни всегда,
то, от чего нам становится легче.
С этого места, попробуй, сойди.
Краеугольное сердце в груди.

6.
Краеугольное сердце в груди –
это разлуки конец и начало.
Стоя на месте, проводишь в пути
время, которого много и мало.
Воспоминания – поводыри
с пламенем жизни прошедшей внутри.

7.
С пламенем жизни прошедшей внутри,
прост и спокоен, как глиняный слепок,
без сожалений назад посмотри,
только одно и оставь напоследок:
вздрогнуть, окно в ноябре приоткрыв.
Снега щепотка и ветра порыв.

Лев, сказывали мне, любовницу имел
(Ведь занимаются любовными делами
Не только меж людьми, но также меж скотами),
И жар к любовнице его охолодел.
А для того он тож (как люди поступают,
Что за другого с рук любовницу сживают,
Когда соскучится им всё одну любить)
Хотел красавицу, но не бесчестно, сжить:
Он барса пестрого хотел на ней женить.
                         Но как он ни старался,
Жених замеченный никак не поддавался,
                         Да лев бы только приказал, —
                         Любить указ ведь не дается;
А в случаях таких политика ведется
                                      И у зверей,
                                      Как у людей.
К тому же дело щекотливо
Любовницу себе в жены́ такую взять,
Котору ищет сам любовник с рук отдать.
                          А потому ничуть не диво,
Что жениха не мог невесте он сыскать.
Но свадьбы не хотел уж больше отлагать;
Без всех чинов осла он прямо избирает:
«Послушай, — говорит, — назначил я тебя
                         Любовницы моей супругом.
                         Возьми ее ты за себя,
                                     А я за то тебя
Пожалую в чины, и будешь ты мне другом».
Осла, не как других, раздумье не берет:
                         Осел в бесчестье не зазорен,
На предложенье льва осел тотчас сговорен,
Сказав: «Хоть чести мне в женитьбе этой нет,
                         Как говорит и судит свет,
Да милость львиную она мне обещает.
К тому и меж людьми то ж самое бывает».

Коль истиной не можно отвечать,
Всего полезнее молчать.
С боярами как жить, потребно это ведать.
У Льва был пир,
Пришел весь мир
Обедать.
В покоях вонь у Льва:
Квартера такова.
А львы живут нескудно,
Так это чудно.
Подобны в чистоте жилищ они чухнам
Или посадским мужикам,
Которые в торги умеренно вступили
И откупами нас еще не облупили
И вместо портупей имеют кушаки,
А кратче так: торговы мужики.
Пришла вонь Волку к носу;
Волк это объявил в беседе без допросу,
Что запах худ.
Услышав, Лев кричит: «Бездельник ты и плут,
Худого запаха и не бывало тут.
И смеют ли в такие толки
Входить о львовом доме волки?»
А чтобы бредить Волк напредки не дерзал,
Немножечко он Волка потазал
И для поправки наказал,
А именно — на части растерзал.
Мартышка, видя страшны грозы,
Сказала: «Здесь нарциссы, розы
Цветут».
Лев ей ответствовал: «И ты такой же плут:
Нарциссов, роз и не бывало тут.
Напредки не сплетай ты лести,
А за такие вести
И за приязнь
Прими и ты достойну казнь».
Преставился Волчишка,
Преставилась Мартышка.
«Скажи, Лисица, ты, — хозяин вопрошал, —
Какой бы запах нам дышал?
Я знаю, что твое гораздо чувство нежно;
Понюхай ты прилежно».
Лисица на этот вопрос
Сказала: «У меня залег сегодни нос».

Ребята на лугу играли,
Шары себе катали.
Пришел к игрушкам Лев,
Пришел, и тут же сев,
Здорово им, как братам,
Он, лапу приподняв,
Вещает так ребятам:
"Давать катать шары; кто выйграет, тот прав".
Ребята Льву в ответ: "Мы свой храним устав.
Мы лапу львиную высоко почитаем,
Но родом, из веков, со Львами не играем".

 «Такое-то число и год,

По силе данного веленья,
Рогатый крупный, мелкий скот
Имеет изгнан быть из львиного владенья
И должен выходить тотчас».

Такой от льва зверям объявлен был указ;
И все повиновались:
Отправился козел, бараны в путь сбирались,
Олень, и вол, и все рогатые скоты.
И заяц по следам в догонку их. «А ты,
Косой! куды?» —
Кричит ему лиса. «Ах! кумушка! беды! —
Трусливый зайчик так лисице отзывался,
А сам совался
И метался, —
Я видел тень ушей моих;
Боюсь, сочтут рогами их.
Охти! зачем я здесь остался?
Опаснейшими их рогами обнесут».
— «Ума в тебе, косой! не стало: это уши»,—
Лисица говорит. «Рогами назовут —
                Пойдут и уши тпруши».

Я вздрагивал. Я загорался и гас.
Я трясся. Я сделал сейчас предложенье,-
Но поздно, я сдрейфил, и вот мне - отказ.
Как жаль ее слез! Я святого блаженней.

Я вышел на площадь. Я мог быть сочтен
Вторично родившимся. Каждая малость
Жила и, не ставя меня ни во что,
B прощальном значеньи своем подымалась.

Плитняк раскалялся, и улицы лоб
Был смугл, и на небо глядел исподлобья
Булыжник, и ветер, как лодочник, греб
По лицам. И все это были подобья.

Но, как бы то ни было, я избегал
Их взглядов. Я не замечал их приветствий.
Я знать ничего не хотел из богатств.
Я вон вырывался, чтоб не разреветься.

Инстинкт прирожденный, старик-подхалим,
Был невыносим мне. Он крался бок о бок
И думал: "Ребячья зазноба. За ним,
К несчастью, придется присматривать в оба".

"Шагни, и еще раз",- твердил мне инстинкт,
И вел меня мудро, как старый схоластик,
Чрез девственный, непроходимый тростник
Нагретых деревьев, сирени и страсти.

"Научишься шагом, а после хоть в бег",-
Твердил он, и новое солнце с зенита
Смотрело, как сызнова учат ходьбе
Туземца планеты на новой планиде.

Одних это все ослепляло. Другим -
Той тьмою казалось, что глаз хоть выколи.
Копались цыплята в кустах георгин,
Сверчки и стрекозы, как часики, тикали.

Плыла черепица, и полдень смотрел,
Не смаргивая, на кровли. А в Марбурге
Кто, громко свища, мастерил самострел,
Кто молча готовился к Троицкой ярмарке.

Желтел, облака пожирая, песок.
Предгрозье играло бровями кустарника.
И небо спекалось, упав на кусок
Кровоостанавливающей арники.

В тот день всю тебя, от гребенок до ног,
Как трагик в провинции драму Шекспирову,
Носил я с собою и знал назубок,
Шатался по городу и репетировал.

Когда я упал пред тобой, охватив
Туман этот, лед этот, эту поверхность
(Как ты хороша!)- этот вихрь духоты -
О чем ты? Опомнись! Пропало. Отвергнут.

__________


Тут жил Мартин Лютер. Там - братья Гримм.
Когтистые крыши. Деревья. Надгробья.
И все это помнит и тянется к ним.
Все - живо. И все это тоже - подобья.

О, нити любви! Улови, перейми.
Но как ты громаден, обезьяний,
Когда над надмирными жизни дверьми,
Как равный, читаешь свое описанье!

Когда-то под рыцарским этим гнездом
Чума полыхала. А нынешний жупел -
Насупленный лязг и полет поездов
Из жарко, как ульи, курящихся дупел.

Нет, я не пойду туда завтра. Отказ -
Полнее прощанья. Bсе ясно. Мы квиты.
Да и оторвусь ли от газа, от касс,-
Что будет со мною, старинные плиты?

Повсюду портпледы разложит туман,
И в обе оконницы вставят по месяцу.
Тоска пассажиркой скользнет по томам
И с книжкою на оттоманке поместится.

Чего же я трушу? Bедь я, как грамматику,
Бессонницу знаю. Стрясется - спасут.
Рассудок? Но он - как луна для лунатика.
Мы в дружбе, но я не его сосуд.

Ведь ночи играть садятся в шахматы
Со мной на лунном паркетном полу,
Акацией пахнет, и окна распахнуты,
И страсть, как свидетель, седеет в углу.

И тополь - король. Я играю с бессонницей.
И ферзь - соловей. Я тянусь к соловью.
И ночь побеждает, фигуры сторонятся,
Я белое утро в лицо узнаю.

Earth has not anything to show more fair:
Dull would he be of soul who could pass by
A sight so touching in its majesty:
This City now doth, like a garment, wear
The beauty of the morning; silent, bare,
Ships, towers, domes, theatres, and temples lie
Open unto the fields, and to the sky;
All bright and glittering in the smokeless air.
Never did sun more beautifully steep
In his first splendour, valley, rock, or hill;
Ne'er saw I, never felt, a calm so deep!
The river glideth at his own sweet will:
Dear God! the very houses seem asleep;
And all that mighty heart is lying still!

( Переводы Вильгельма Левика и Сергея Шестакова )

***
Подумал Митя: "Могут неужели
Синхронненько, в один и тот же миг,
Подумать об одном и том же деле
Двое людей?" - подумал Фредерик.

***
Например,
Парфюмер.

***
Люся кнопочку нажала -
И Америки не стало...

Снова пробует нажать -
Есть Америка опять!

* * *

Извините, но
Это же говно!

***
Жопу голую покажь -
Вот и будет эпатаж.

***
Старый друг
Отпиздил новых двух.

* * *

- Сколько стоит?
- 5.500.
- А вот это?
- 6.600.
- А вот это сколько стоит?
- Это 9.900.
- Это - 9.900?!
А за 8.800?
- Что за 8.800?
- Беру за 8.800.
- Ха, за 8.800!
Это 9.900!
Вы ещё бы размечтались
вообще за 7.700...
- Ну зачем за 7.700?
Вот вам 8.800...
- Да засуньте себе в жопу ваши 8.800!
- Ладно, 8.900.
- Чёрт с ним, 9.800.
- Ну тогда держите 10, дайте сдачи 900.
- Вот те сдачи 800.
- 10 минус 800?
Да, недёшево, конечно,
а всё ж не 9.900...

***
Ты рисовала ручкой
На клетчатом листе
Две сдвоенные штучки
При лапах и хвосте.

И не осознавала
В невинной простоте,
Что ручка рисовала
На клетчатом листе.

Но вдруг тебе предстала
Картинки простота.
Как быстро ты скатала
Комочек из листа.

И полетел комочек
Через окно в кусты,
И снова на замочек
Замкнула сердце ты.

***
Она ломала коржик!
Но коржик не ломался!
Тогда столовый ножик!
Ей на глаза попался!

Она схватила ножик!
Поставила на коржик!
На ножик надавила!
И коржик разломила!

***
Мы не знаем, как умер Осип Э. Мандельштам.
Может, его удавили. Может, он умер сам.

Что приоткрылось сердцу, слуху, глазам, уму,
Весело или грустно было тогда ему?

Нам ничего не известно, где он и как он там.
Очень нам интересно. Боже, как страшно нам.

***
По прославленному городу, в котором, сдается мне,
за год происходит больше, чем за столетье в стране,
едет герцог в красном камзоле, высокой шапке, на белом коне.

Едет герцог, не зная, что старшие сыновья
загубленного придворного вернулись в родные края.
Едет, не чует приближения острия

кинжала к горлу. Вот, стащат его с жеребца,
запрокинут голову герцогу, будто бы он – овца,
будут пить до утра, отомстив за отца.

А утром - арест, темница и скорый суд,
отведут на площадь, глаза завяжут, башку снесут,
палач вернется домой, получив награду за труд.

И великий художник вскроет тела казненных, хотя
это запрещено, пред очами дам, стыдливости не щадя,
и дамы будут смотреть, взора не отводя.

Всех похоронят в главном соборе, в приделе одном.
Барельефы на мраморных плитах, белый день за окном,
сквозь витраж пробивается луч, дрожит многоцветным пятном.